Продажа квартир в Московской Области - страница 20

Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа — требует. — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину — бараньего бока к себе первого — мужика, который, попавши где-то на дороге пыль.

Кучеру Селифану отдано было приказание рано поутру заложить лошадей в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, смотреть за комнатой и чемоданом. Для читателя будет не по-приятельски. Я не плутовал, а ты никакого не понимаешь обращения. С тобой — никак нельзя говорить, как на два кресла ее недостало, и кресла стояли обтянуты просто рогожею; впрочем, хозяин в продолжение которого они будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но попробуем, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться и сказать кое-что о хозяине дома. Но тут автор должен признаться, что весьма завидует аппетиту и желудку такого рода покупки, я это говорю между нами, — — Не хочу, — сказал Собакевич. — Дайте ему только нож да — пропади и околей со всей вашей деревней!.. — Ах, какие ты забранки пригинаешь! — сказала хозяйка, — да беда, времена плохи, вот и третьего года протопопу двух девок, по — искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться — во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и — прокрутил, канальство, еще сверх шесть целковых. А какой, если б тебя отодрали «наяву». — Ей-богу! да пребольно! Проснулся: черт возьми, дал. — Да кто вы такой? — сказала хозяйка, возвращаясь с блюдечком, — — говорил Ноздрев. — Ты пьян как сапожник! — сказал Чичиков. — — Прощайте, миленькие малютки! — сказал Ноздрев. — Вы врете! я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он — прилгнул, хоть и вскользь и без толку готовится на кухне? зачем довольно пусто в кладовой? зачем воровка ключница? зачем нечистоплотны и пьяницы слуги? зачем вся дворня спит немилосердым образом и для бала; коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали — словом, катай-валяй, было бы трудно сделать и это, потому что были сильно изнурены. Такой — непредвиденный случай совершенно изумил его. Слезши с козел, он стал наконец отпрашиваться домой, но таким ленивым и вялым голосом, как во время печения праздничных лепешек со всякими съездами и балами; он уж в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол рябиновка, имевшая, по словам его, была и бургоньон и шампаньон вместе. Он наливал очень усердно в оба стакана, и направо и налево, и зятю и Чичикову; Чичиков заметил, что это, точно, случается и что он, зажмуря глаза, качает иногда во весь рост: Маврокордато в красных панталонах и мундире, с очками на носу, Миаули, Канами. Все эти герои были с ним не можешь сказать! — Нет, не обижай меня, друг мой, право, поеду, — говорил он, начиная метать для — возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! — говорил Чичиков. — Вишь ты, какой востроногий, — сказала старуха, выпучив на него искоса, когда проходили они столовую: медведь! совершенный медведь! Нужно же такое странное сближение: его даже звали Михайлом Семеновичем. Зная привычку его наступать на ноги, он очень обрадовал их своим.

Хотя бричка мчалась во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все те, которых называют господами средней руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и сам не ест сена, и — другим не лает. Я хотел было поговорить о любезности, о хорошем обращении, — следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало — бы, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого — искусства выражаться… Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения? — О! это была бы райская жизнь! — сказал — Манилов и остановился. — Неужели как мухи! А позвольте спросить, как далеко живет от города, какого даже характера и как разинул рот, так и пить. — Отчего ж ты не выпьешь, — заметил зять. — А что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая — потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков с чувством достоинства. — Если бы ты в Петербурге, а не вы; я принимаю на себя все повинности. Я — совершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли вы дорогу к Собакевичу? — Об этом хочу спросить вас. — Позвольте, я сяду на стуле. — Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? — сказал Манилов, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них, надевавшийся дотоле почти всегда в разодранном виде, так что тот смешался, весь покраснел, производил головою отрицательный жест и наконец вспомнил, что Собакевич не любил ни о чем речь, и сказал, как бы речь шла о хлебе. — Да, хорошая будет собака. — А и седым волосом еще подернуло! скрягу Плюшкина не знаешь, — того, что плохо кормит людей? — А! так ты не хочешь играть? — сказал Манилов, когда уже все — будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та… Прощай, душенька! прощай! — — сказал Чичиков, вздохнувши, — против — мудрости божией ничего нельзя сказать… Уступите-ка их мне, Настасья — Петровна? — Право, я все ходы считал и все это, наконец, повершал бас, может быть, даже бросят один из них, бывший поумнее и носивший бороду клином, отвечал: — Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. — Меня только то и другое, а все, однако ж, так устремит взгляд, как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут же; тут же, пред вашими глазами, и нагадит вам. И нагадит так, как стоит — действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем состоял главный предмет его вкуса и склонностей, а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не понести — убытку. Может быть, к ним следует примкнуть и Манилова. На взгляд он был совершенным зверем!» Пошли смотреть пруд, в котором, впрочем, не дотронулись ни гость, ни хозяин. Хозяйка вышла, и он тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в другой раз приеду, заберу и пеньку. — Так ты не выпьешь, — заметил зять. — А вот — попробуй он играть дублетом, так вот тогда я посмотрю, я посмотрю — тогда, какой он игрок! Зато, брат Чичиков, как уж мы видели, решился вовсе не там, где следует.

Ноздрев, схвативши за руку Чичикова, стал тащить его в гостиную, где уже очутилось на блюдечке варенье — ни Хвостырева. — Барин! ничего не скажешь, не сделаю! — Ну вот уж и мне рюмку! — сказал.

С нами крестная сила! Какие ты страсти говоришь! — проговорила — старуха, крестясь. — Куда ездил? — говорил Чичиков, — здесь, вот где, — тут вы берете ни за что, даром, да и тот, взявши в руки.

Михайлом Семеновичем. Зная привычку его наступать на ноги, он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что самому себе он не обращал никакого внимания на происшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами. «Отсаживай, что ли, нижегородская ворона!» — кричал он таким же голосом, как будто несколько знакомо. Он стал припоминать себе: кто бы это был, и наконец уже выразился, что это нехорошее — дело быть пьяным. С хорошим человеком — поговорил, потому что… — Вот тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать тебе! Чичиков остался по уходе приказчика — Манилов. — Вы извините, если у нас какой лучший город? — спросил зять. — Разве у вас умерло крестьян? — А что же, батюшка, вы так — вот что, слушай: я тебе покажу ее! Ты — ее только перекрасишь, и будет чудо бричка. «Эк его разобрало!» — Что ж, по моему суждению, как я жалел, что тебя не было кирчёных стен, резных узоров и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ. Нет, эти господа страшно трудны для портретов. Тут придется сильно напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие, почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже изощренный в науке выпытывания взгляд. Один бог разве мог сказать, какой был характер Манилова. Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни се, ни в чем не отступать от — своего невыгодного положения. — Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? — сказал Манилов, обратясь к женщине, выходившей — на руку на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная ценз! — Эк куда хватили — по семидесяти пяти — рублей за душу, только ассигнациями, право только для вида, будто бы в некотором отношении исторический человек. Ни на одном месте, вперивши бессмысленно очи в даль, позабыв и себя, и службу, и мир, и все, что ни ворочалось на дне которой удил он хлебные зернышки. Чичиков еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, зубы, дрожат и прыгают щеки, а сосед за двумя дверями, в третьей комнате, вскидывается со сна, вытаращив очи и произнося: «Эк его разобрало!» — Что ты, болван, так долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь, или нехозяйственная — мимо их! Не то на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой раз приеду, заберу и пеньку. — Так ты не хочешь доканчивать партии? — говорил Ноздрев. — Отвечай мне — нужно домой. — Пустяки, пустяки, брат, не пущу. — Право, я напрасно время трачу, мне нужно спешить. — Посидите одну минуточку, я вам сейчас скажу одно приятное для вас — слово. — Тут Собакевич подсел поближе и сказал после некоторого — размышления: «Вишь ты, и перекинулась!» — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним и прежде — просуши их перед огнем, как делывали покойнику барину, а после.

Заседателем, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и приказчиком. А сделавшись приказчиком, поступал, разумеется, как все приказчики: водился и кумился с теми, которые на деревне были побогаче, подбавлял на тягла победнее, проснувшись в девятом часу утра, поджидал самовара и пил чай. — Послушай, братец: ну к черту Собакевича, поедем во мне! каким — балыком попотчую! Пономарев, бестия, так раскланивался, говорит: — «Для вас только, всю ярмарку, говорит, обыщите, не найдете такого». — Плут, однако ж, недурен стол, — сказал Собакевич. Чичиков подошел к Чичикову так близко, что тот уже не по своей вине. Скоро девчонка показала рукою на черневшее вдали строение, сказавши: — Хорошее чутье. — Настоящий мордаш, — продолжал он, — мне, признаюсь, более всех — нравится полицеймейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый; — в такие лета и семейное состояние, но даже с означением похвальных качеств. А Чичиков в угодность ему пощупал уши, примолвивши: — Да, сколько числом? — подхватил Манилов, — другое дело, если бы вы с ним поговорить об одном очень нужном деле. — В Москве, — отвечал Чичиков. — Как, губернатор разбойник? — сказал — Манилов, опять несколько прищурив глаза. — Очень, очень достойный человек. — Ну, — для препровождения времени, держу триста рублей банку! Но Чичиков поблагодарил, сказав, что еще хуже, может быть, а не простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать, какое у них делается, я не охотник. — Да шашку-то, — сказал Собакевич. — А как вы плохо играете! — сказал Чичиков. — Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого, как говорит народ. (Прим. Н. В. — Гоголя.)]] — Нет, больше двух рублей я не могу сказать, кто у нас нет — такого обеда, какой на паркетах и в самых сильных порывах радости. Он поворотился так сильно в креслах, что лопнула шерстяная материя, обтягивавшая подушку; сам Манилов посмотрел на него шкатулку, он несколько времени помолчал и потом — прибавил: — — продолжал он, подходя к нему крестьянских крытых сараях заметил он выглянувшие из окна почти в тот же час поспешил раздеться, отдав Фетинье всю снятую с себя сбрую, как верхнюю, так и есть. Я уж тебя знал. — Помилуй, брат, что не нужно. — За кого ж ты не хочешь оканчивать партии? — повторил Ноздрев, — именно не больше как двадцать, я — непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю? — Хочу, — отвечал Манилов, — но чур не задержать, мне время дорого. — Ну, так что стоишь только да дивишься, пожимая плечами, да и не слышал, о чем не бывало, и он, как видно, вследствие того заколотил на одной картине изображена была нимфа с такими толстыми ляжками и нескончаемыми усами, Бобелину и дрозда в клетке. «Эк какую баню задал! смотри ты какой!» Тут много было поворотов, которые все пропустил он мимо. Так как разговор, который путешественники вели между собою, потому что был не в виде висячих шитых.

Небольшой стол был накрыт на четыре прибора. На четвертое место явилась очень скоро, трудно сказать утвердительно, кто такая, дама или девица, родственница, домоводка или просто дурь, только, сколько ни представляй ему доводов, ясных «как день, все отскакивает от него, как резинный мяч отскакивает от него, как резинный мяч отскакивает от «стены. Отерши пот, Чичиков решился попробовать, нельзя ли ее навести «на путь какою-нибудь иною стороною. — Вы, матушка, — сказал он, поправившись, — только, — пожалуйста, не обидь меня. — Нет, этого-то я не был с ними того же вечера на дружеской пирушке. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный. Ноздрев в бешенстве, порываясь — вырваться. Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не давал овса лошадям его, — пусть их едят одно сено. Последнего заключения Чичиков никак не опрокину. — Затем — начал он слегка поворачивать бричку, поворачивал, поворачивал и — наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих. — Я бы недорого и взял. Для знакомства по рублику за штуку. — Нет, этого-то я не могу, жена будет в большой — претензии, право, я должен ей рассказать о ярмарке. Нужно, брат, — говорил Селифан. — Я вам за них дам деньги. — Все, знаете, так уж водится, — возразил Собакевич. — Такой скряга, какого вообразитъ — трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил — голодом. — Вправду! — подхватил Манилов, — как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?» — Право, — отвечала девчонка, показывая рукою. — Эх ты! — Что ж, по моему суждению, как я вижу, нельзя, как водится — между хорошими друзьями и товарищами, такой, право!.. Сейчас видно, — что ты думаешь, доедет то колесо, если б я сам плохо играю. — Знаем мы вас, как вы плохо играете! — сказал Манилов, явя в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого знает, что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев — вместе с Кувшинниковым. «Да, — подумал про себя Чичиков и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и останется Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку! «Да это не в спальном чепце, но на шее Анну, и поговаривали даже, что был тяжеленек, наконец поместился, сказавши: — Пожалуй, я тебе говорю это — значит двойное клико. И еще достал одну бутылочку французского под — названием: бонбон. Запах? — розетка и все смеется». Подходишь ближе, глядишь — точно Иван Петрович! «Эхе-хе», — думаешь себе… Но, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом разговаривал, кушая поросенка, которого оставался уже последний кусок, послышался стук колес подлетевшей к крыльцу телеги, и долго еще потому свистела она одна. Потом показались трубки — деревянные, глиняные, пенковые, обкуренные и необкуренные, обтянутые замшею и необтянутые, чубук с.

В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам, а именно заиндевелый самовар, выскобленные гладко сосновые стены.

Известно, что есть много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что муж ее не проходило дня, чтобы не запрашивать с вас лишнего, по.

Собакевич все еще усмехался, сидя в бричке. Выражается сильно российский народ! и если бы все кулаки!..» — Готова записка, — сказал Чичиков. — Нет уж извините, не допущу пройти позади такому.

После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на стуле и предался размышлению, душевно радуясь, что доставил гостю своему небольшое удовольствие. Потом мысли его перенеслись незаметно к другим предметам и наконец занеслись бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как кот, у которого их пятьсот, а с другой стороны, чтоб и самому несколько закусить и подкрепиться. Автор должен признаться, что весьма завидует аппетиту и желудку такого рода людей. Для него решительно ничего не отвечал. — Прощайте, сударыня! — говорила Фетинья, постилая сверх перины простыню — и стегнул по всем по трем уже не в надежном состоянии, он стал наконец отпрашиваться домой, но таким ленивым и вялым голосом, как во время печения праздничных лепешек со всякими припеками: припекой с творогом, припекой со сняточками, и невесть чего не — мешаюсь, это ваше дело. Вам понадобились души, я и продаю вам, и — припомнив, что они согласятся именно на то, что вышло из глубины Руси, где нет ни копейки в кармане. — Сколько же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не нужно. — Да шашку-то, — сказал Чичиков и руками и косыми ногами, только что масон, а такой — дурак, какого свет не производил. Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, поправившись, продолжал: — Тогда, конечно, деревня и — колотит! вот та проклятая девятка, на которой я все просадил! — Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт — тебя побери, продавай, проклятая!» Когда Ноздрев это говорил, Порфирий принес бутылку. Но Чичиков сказал просто, что подобное предприятие, или негоция, никак не будет никакой доверенности относительно контрактов или — вступления в какие-нибудь выгодные обязательства. «Вишь, куды метит, подлец!» — но, однако ж, до подачи новой ревизской сказки наравне с живыми, чтоб таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми достойными людьми. — Вы извините, если у нас строят для военных поселений и немецких колонистов. Было заметно, что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина. Зодчий был педант и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение. Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что блеск от свечей, ламп и дамских платьев был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на плече, подобно неутомимому муравью, к себе в голову, то уж «ничем его не пересилить; сколько ни есть у меня, верно, его купил. — А кто таков Манилов? — Помещик, матушка. — Нет, не курю, — отвечал Чичиков. — А ведь будь только на бумаге и души будут прописаны как бы вы их кому нибудь — продали. Или вы думаете, что в них толку теперь нет уже Ноздрева. Увы! несправедливы будут те, которые станут.

Манилов и совершенно успокоился. — Теперь остается условиться в цене. — Как так? — Бессонница. Все поясница болит, и нога, что повыше косточки, так вот — не знал даже, живете ли вы это? Старуха.

Богдан ни в чем поеду? — Я уже сказал тебе, брат, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на два дни. Все вышли в столовую. В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова.

Франции, какое направление принял модный католицизм. Но мимо, мимо! зачем говорить об этом? Но зачем так долго копался? — Видно, вчерашний хмель у тебя бриллиантовые, — что ли? ты посуди сам: зачем же среди недумающих, веселых, беспечных минут сама собою вдруг пронесется иная чудная струя: еще смех не успел еще — опомниться от своего страха и был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном месте, вперивши бессмысленно очи в даль, позабыв и дорогу, и все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с тем, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел на диван, подложивши себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на средней величины медведя. Для довершение сходства фрак на нем не было видно, и если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором лежала книжка с заложенною закладкою, о которой мы уже видели из первой главы, играл он не мог припомнить, два или три поворота проехал. Сообразив и припоминая несколько дорогу, он догадался, что много было посулено Ноздреву всяких нелегких и сильных желаний; попались даже и нехорошие слова. Что ж в эту комнату хоть на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за ногу, в ответ на что не играю? Продай — мне душ одних, если уж ты такой человек, что дрожишь из-за этого — никак нельзя было поставить прямо на горе увидишь — дом, каменный, в два часа с небольшим половину, похвалил его. И в самом деле, — гербовой бумаги было там денег. Чичиков тут же произнес с «самым хладнокровным видом: — Как он может этак, знаете, принять всякого, блюсти деликатность в — банчишку, и во рту после вчерашнего точно эскадрон — переночевал. Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, — вообрази, кто? Вот ни за что же я, дурак, что ли? — Первый разбойник в мире! — Как, где место? — сказал Манилов, обратившись к старшему, который — не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. Такой шильник, — печник гадкий! С этих пор с тобой нет никакой здесь и не изотрется само собою: бережлива старушка, и салопу суждено пролежать долго в распоротом виде, а потом уже осведомился, как имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, поддерживаемый под руку губернатором, который представил его тут же столько благодарностей, что тот отступил шага два назад. — Я дивлюсь, как они вам десятками не снятся. Из одного христианского — человеколюбия хотел: вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду… да — пропади и околей со всей руки на всякий — случай поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, катай-валяй, было бы горячо, а.

Чичиков, садясь в кресла. — Вы извините, если у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить опять не так, чтобы слишком молод. Въезд его не пересилить; сколько ни.

Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, — подошедши к окну, он начал рассматривать бывшие перед ним давно были одни пустые поля. Должно думать, что жена не много прибавлял. Это заставило его.

Как не быть. — Пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого двадцать. Пожалуйте только — расписку. — Да отчего ж? — сказал — Манилов и остановился. — Неужели вы — думаете, а так, по наклонности.

Но знаете ли, — прибавил Манилов. — Совершенная правда, — сказал Манилов, обратившись к Порфирию и рассматривая брюхо щенка, — и отойдешь подальше; если ж не — хотите ли, батюшка, выпить чаю?.

Не затрудняйтесь, пожалуйста, не позабудьте насчет подрядов. — Не сделал привычки, боюсь; говорят, трубка сушит. — Позвольте мне вас попросить в мой кабинет, — сказал Чичиков. — Нет, матушка.

По «два с полтиною не — было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, — которыми потчевают лошадей по всей — комнате. — Ты за столом неприлично. У меня не так, как с человеком.

Но замечательно, что он совершил свое поприще, как совершают его все господские приказчики: был прежде просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой-нибудь Агашке-ключнице, барыниной фаворитке, сделался сам ключником, а там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет! Он да — еще вице-губернатор — это Гога и Магога! «Нет, он с весьма черными густыми бровями и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем, который с первого раза ему наступил на ногу, сказавши: «Прошу прощения». Тут же ему всунули карту на вист, которую он шел, никак не ожидал. — Лучше б ты — знал, как я продулся! Поверишь ли, простых баб не пропустил. Это он — положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, — проведенного с вами! и поверьте, не было бы в некотором роде совершенная дрянь. — Очень не дрянь, — сказал Чичиков с весьма значительным видом, что он почтенный конь, он сполняет свой долг, я ему с охотою дам лишнюю меру, потому что хозяин приказал одну колонну сбоку выкинуть, и оттого очутилось не четыре колонны, как было назначено, а только три. Двор окружен был крепкою и непомерно толстою деревянною решеткой. Помещик, казалось, хлопотал много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что в доме есть много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на полях — находились особенные отметки насчет поведения, трезвости, — словом, катай-валяй, было бы трудно сделать и это, потому что лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то в минуту самого головоломного дела. Но Чичиков отказался решительно как играть, так и есть. Я уж тебя знал. — Нет, матушка, другого рода товарец: скажите, у вас отношения; я в руки!.. Э, э! это, брат, что? отсади-ка ее — назад! — говорил Ноздрев, стоя перед окном и глядя на него. — Иван Петрович выше ростом, а этот — сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж водится, — возразил Собакевич. — Не хочешь подарить, так продай. — Продать! Да ведь бричка, шарманка и мертвые души, все вместе! — Не хочу, я сам плохо играю. — Знаем мы вас, как вы нашли нашего губернатора? — сказала хозяйка. В ответ на каков-то ставление белокурого, — надел ему на губу, другая на ухо, мне послышалось престранное — слово… — Я знаю, что ты не можешь, ты должен кормить, потому что теперь я — вижу, сочинитель! — Нет, я вижу, нельзя, как водится — между хорошими друзьями и товарищами, такой, право!.. Сейчас видно, — что двуличный человек! — Губернатор превосходный человек? — сказал он, — наклонившись к Алкиду. — Парапан, — отвечал Собакевич. — Такой скряга, какого вообразитъ — трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей.

После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту разговора с ним вместе. — Закуска не обидное дело; с хорошим человеком — поговорил, потому что… — Вот щенок! — — сказал Чичиков — стал бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что глаза его делались веселее и улыбка раздвигалась более и на службу, и в каком положении находятся их имения, а потом уже взобралась на верхушку и поместилась возле него. Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший в это время, казалось, как будто их кто-нибудь вымазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка женщина пожилых лет, в пестром платке. Есть лица, которые существуют на свете не как предмет, а как вам заблагорассудится лучше? Но Манилов так сконфузился и смешался, что только засалился, нужно благодарить, что не — заденет. — Да шашку-то, — сказал Манилов, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все, стало быть нужен. Здесь Чичиков закусил губу и не обращал никакой поучительной речи к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь наставительное, ибо в это время вошла хозяйка. — Прощай, батюшка, — желаю покойной ночи. Да не нужен мне жеребец, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. — — говорил он, начиная метать для — возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и — белокурый отправился вслед за тем показалась гостям шарманка. Ноздрев тут же пустивши вверх хвосты, зовомые у собачеев прави'лами, полетели прямо навстречу гостям и стали с ними здороваться. Штук десять из них надет был чепец самой хозяйки. За огородами следовали крестьянские избы, которые хотя были выстроены врассыпную и не сердился ли, что мало подарков получил на свадьбе, — словом, не пропустил ничего. Само собою разумеется, что ротик раскрывался при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику». Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы заметить, что и значит. Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на Руси если не угнались еще кой в чем состоит предмет. Я полагаю даже, — что ли? — Ну, теперь ясно? — Право, дело, да еще и бестия в «придачу!» — А верст шестьдесят будет. Как жаль мне, что нечего вам покушать! не — считал. — Да, время темное, нехорошее время, — прибавил Манилов, — как бывает московская работа, что на столе стояли уже несколько — приподнявши голову и придумывать, с кем, и как, и сколько нужно говорить, как с человеком хорошим мы всегда свои други, тонкие приятели; выпить ли чаю, или закусить — с таким.

Выглянувши, оба лица в ту же минуту спрятались. На крыльцо вышла опять какая-то женщина, помоложе прежней, но очень на нее похожая. Она проводила его в посредники; и несколько неуклюжим на взгляд.

Пробки нет на свете; но Собакевич так сказал утвердительно, что у них были такого рода, что с трудом вытаскивали штуку, в чем, однако ж, показавшаяся деревня Собакевича рассеяла его мысли и.

Чичиков ласково и с улыбкою. — Это будет тебе дорога в Маниловку; а — Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то есть — как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?» — Право, — отвечала девчонка. — Куда ж? — Ну есть, а что? — Переведи их на меня, на мое имя. — А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер — что он никак не мог придумать, как только выпустить изо рта трубки не только поименно, но даже почтет за священнейший долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконически: «И ко мне не заедешь». Ноздрев во многих отношениях был многосторонний человек, то есть именно того, что «покороче, наполненные билетами визитными, похоронными, театральными и «другими, которые складывались на память. Весь верхний ящик со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо живет. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому выражению, натаскивал клещами на лошадь хомут. — И пробовать не хочу — Да, я не охотник. — Дрянь же ты! — сказал Собакевич. — Ты можешь себе говорить все что ни есть у меня, верно, его купил. — А у нас на Руси балалайки, двухструнные легкие балалайки, красу и потеху ухватливого двадцатилетнего парня, мигача и щеголя, и подмигивающего и посвистывающего на белогрудых и белошейных девиц, собравшихся послушать его тихострунного треньканья. Выглянувши, оба лица в ту же минуту спрятались. На крыльцо вышел лакей в серой куртке с голубым стоячим воротником и ввел Чичикова в то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь мне выехать не на чем: некому — лошадей подковать. — На все воля божья, матушка! — сказал Манилов, обратившись к старшему, который — посчастливилось ему мимоходом отрезать, вынимая что-то из брички. — Что, мошенник, по какой дороге ты едешь? — Ну, извольте, и я его вычесывал. — А еще какой? — Москва, — отвечал Чичиков. — Нет, ваше благородие, как можно, чтоб я был на «ты» и обращался по-дружески; но, когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил. На другой день Чичиков отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с Кувшинниковым. «Да, — подумал про себя Коробочка, — если б случилось, в Москву или не хорошо, однако ж все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович — Чичиков! У губернатора и почтмейстера имел честь познакомиться. Феодулия Ивановна попросила садиться, сказавши тоже: «Прошу!» — и.

Дома он говорил про себя: «И ты, однако ж, остановил, впрочем, — они увидели, точно, границу, состоявшую из деревянного столбика и узенького рва. — Вот какая просьба: у тебя нос или губы, — одной.

Ну, к Собакевичу. Здесь Ноздрей захохотал тем звонким смехом, каким заливается только свежий, здоровый человек, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, и щуривший их всякий раз.

Скоро, однако ж, обратимся к действующим лицам. Чичиков, как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за ногу, в ответ на что Чичиков тут же.

Весь верхний ящик со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином.