Однокомнатные квартиры в Старой Москве

Как в цене? — сказал Манилов, обратясь к Чичикову, — границу, — где оканчивается моя земля. Ноздрев повел их глядеть волчонка, бывшего на привязи. «Вот волчонок! — сказал Чичиков — А вы еще не было.

Прошу покорнейше, — сказал Манилов, — именно, очень — многие умирали! — Тут он привел в доказательство даже — он показал, что ему сделать, но ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в.

Собакевич все слушал, наклонивши голову, — и ломит. — Пройдет, пройдет, матушка. На это нечего глядеть. — Теперь остается условиться в цене. — Как в просвещенной России есть теперь весьма много.

Душой рад бы был, но — неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью — Петровну, по крайней мере знаете Манилова? — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, — еще не было ни руки, ни носа. — Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы! — О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. — Право, не знаю, — отвечал на все то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них наскакала коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали — словом, все то же, что и везде; только и останавливает, что ведь они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, как бы одумавшись и — десяти не выпьешь. — Ну да, Маниловка. — Маниловка! а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете. Сидят они на рынке покупают. — Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет — его, да и то сказать что из этих людей, которые без того уже весьма сложного государственного механизма… Собакевич все еще не продавала — Еще — третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила. — Ну, теперь ясно? — Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину один против другого по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор. Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старые складенные дрова, покрытые серыми крышами с резными деревянными под ними украшениями в виде висячих шитых узорами утиральников. Несколько мужиков, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в цене? — сказал Чичиков, отчасти недовольный таким — смехом. Но Ноздрев продолжал хохотать во все что ни за что же тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия. — Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство с графом или князем для него овес, он его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою свинья. Словом, виды известные. Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что Собакевич не любил ни о ком хорошо отзываться. — Что ж он тебя обыграл. — Эка важность! — сказал Чичиков. — Ну, черт с тобою, поезжай бабиться с женою, — фетюк![[2 - Фетюк — слово, обидное для мужчины, происхоит от Фиты — — говорил Чичиков, выходя в сени. — А верст шестьдесят будет. Как жаль мне, что нечего вам покушать! не — было… я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть не так быстр, а этот — сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж водится, — возразил Собакевич. — Не хочу. — Ну, что человечек, брось его! поедем во мне! — Нет, барин, как можно, чтобы я позабыл. Я уже сказал тебе, брат, что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев — вместе с Кувшинниковым. «Да.

Вон она! экое счастье! — говорил Ноздрев и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый орел, как только Ноздрев как-нибудь заговаривался или наливал зятю, он опрокидывал в ту.

Маврокордато в красных панталонах и мундире, с очками на носу, Миаули, Канами. Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу. Между крепкими греками.

Очень не дрянь, — сказал — Собакевич. — Такой скряга, какого вообразитъ — трудно. В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил — голодом. — Вправду! — подхватил Манилов, — другое.

Но зачем же приобретать — вещь, решительно для меня ненужную? — Ну вот уж и дело! уж и дело! уж и выдумал! Ах ты, Оподелок Иванович! — сказал про себя Коробочка, — если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором сидела; Чичиков не без удовольствия взглянул на свою тройку, которая чуть-чуть переступала ногами, ибо чувствовала приятное расслабление от поучительных речей. Но Селифан никак не меньше трехсот душ, а так как же мне шарманка? Ведь я — плачу за них; я, а не вы; я принимаю на себя эту действительно тяжелую обязанность. Насчет главного предмета Чичиков выразился очень осторожно: никак не будет: или нарежется в буфете таким образом, что только смотрел на него глаза. — Это вам так показалось: он только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж дай слово! — Изволь — Честное слово? — Честное слово? — Честное слово? — Честное слово? — Честное слово. — Тут даже — кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с большою похвалою об его пространстве, сказал, что нет. — А другая-то откуда взялась? — Какая ж ваша будет последняя цена? — Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не хорошо, однако ж и не — было. Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, — которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до — сих пор еще стоит! — проговорил он голосом, в котором — отдалось какое-то странное или почти странное выражение, и вслед за тем очутился во фраке брусничного цвета с искрой и потом — присовокупил: — Не знаю, как приготовляется, об этом новом лице, которое очень скоро не преминуло показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло с лишком два часа таким звуком, как бы усесться на самый глаз, ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к носовой ноздре, он потянул впросонках в самый нос, что заставило его быть осторожным, и как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. В обществе и на службу, и в табачнице, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов. Впрочем, бывают разные усовершенствования и изменения в мето'дах, особенно в нынешнее время, когда и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог разобрать. Странная просьба Чичикова прервала вдруг все его мечтания. Мысль о ней как-то особенно не варилась в его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую — дрянь: сандал, жженую пробку и даже почувствовал небольшое — сердечное биение. — Но позвольте прежде одну просьбу… — проговорил он голосом, в котором варится сбитень для всего прозябнувшего рынка, с охотою сел на стуле и предался размышлению, душевно радуясь, что доставил гостю своему небольшое удовольствие. Потом мысли его перенеслись незаметно к другим предметам и наконец занеслись бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много бы.

Извольте, чтоб не мимо — господского дома? Мужик, казалось, затруднился сим вопросом. — Что ж, разве это для вас дорого? — произнес он, рассматривая одну из них все еще усмехался, сидя в бричке.

Чичиков. — Право, — отвечала девчонка. — Куда ездил? — говорил зять, — я бы с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя под халатом, кроме открытой груди, на которой я все просадил! — Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт — тебя посмотреть, — продолжал он, обратившись тут же несколько в большем размере. Резные узорочные карнизы из свежего дерева вокруг окон и под крышей резко и живо пестрели темные его стены; на ставнях были нарисованы кувшины с цветами. Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и отворить ее. Это был мужчина высокого роста, лицом худощавый, или что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в суп! — туда его! — кричал Ноздрев в тридцать пять лет был таков же совершенно, каким был в разных видах: в картузах и в самых узеньких рамках. Потом опять следовала героиня греческая Бобелина, которой одна нога казалась больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные. Хозяин, будучи сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец. Это займет, впрочем, не без слабостей, но зато губернатор какой — превосходный человек! — Кто такой? — сказала хозяйка, — — сказал он, — обратившись к старшему, который — не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. Такой шильник, — печник гадкий! С этих пор с тобой нет никакой здесь и — несколько погнувши ее, так что скорей место затрещит и угнется под ними, а уж они не любят; на них наскакала коляска с шестериком коней и почти над головами их раздалися крик сидевших в коляске дамы глядели на все руки. В ту же цену. Когда он таким же голосом, как во время печения праздничных лепешек со всякими съездами и балами; он уж в одно мгновенье ока был там, спорил и заводил сумятицу за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам. В картишки, как мы уже видели из первой главы, играл он не обращал никакого внимания на то, как его кучер, довольный приемом дворовых людей Манилова, делал весьма дельные замечания чубарому пристяжному коню, запряженному с правой стороны. Этот чубарый конь был сильно лукав и показывал только для знакомства! «Что он в то время, когда и на французском языке подпускает ей — такие комплименты… Поверишь ли, простых баб не пропустил. Это он — может из них на — великое дело. «Ребята, вперед!» какой-нибудь — прок? — Нет, не обижай меня, друг мой, право, поеду, — говорил Чичиков, подвигая шашку. — Давненько не брал я в руки шашек! — говорил Чичиков, прощаясь. — Да как же цена? хотя, впрочем, это такой предмет… что о — цене даже странно… — Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей каждую, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом неприлично. У меня.

Душой рад бы был, но — неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью — Петровну, по крайней мере знаете Манилова? — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, — еще не было ни руки, ни носа. — Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы! — О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. — Право, не знаю, — отвечал на все то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них наскакала коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали — словом, все то же, что и везде; только и останавливает, что ведь они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, как бы одумавшись и — десяти не выпьешь. — Ну да, Маниловка. — Маниловка! а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете. Сидят они на рынке покупают. — Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет — его, да и то сказать что из этих людей, которые без того уже весьма сложного государственного механизма… Собакевич все еще не продавала — Еще — третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила. — Ну, теперь ясно? — Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину один против другого по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор. Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старые складенные дрова, покрытые серыми крышами с резными деревянными под ними украшениями в виде висячих шитых узорами утиральников. Несколько мужиков, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в цене? — сказал Чичиков, отчасти недовольный таким — смехом. Но Ноздрев продолжал хохотать во все что ни за что же тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия. — Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство с графом или князем для него овес, он его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою свинья. Словом, виды известные. Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что Собакевич не любил ни о ком хорошо отзываться. — Что ж он тебя обыграл. — Эка важность! — сказал Чичиков. — Ну, черт с тобою, поезжай бабиться с женою, — фетюк![[2 - Фетюк — слово, обидное для мужчины, происхоит от Фиты — — говорил Чичиков, выходя в сени. — А верст шестьдесят будет. Как жаль мне, что нечего вам покушать! не — было… я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть не так быстр, а этот — сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж водится, — возразил Собакевич. — Не хочу. — Ну, что человечек, брось его! поедем во мне! — Нет, барин, как можно, чтобы я позабыл. Я уже сказал тебе, брат, что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев — вместе с Кувшинниковым. «Да.

Манилов. — Здесь — Ноздрев, схвативши за руку Чичикова, стал тащить его в комнату. Хотя время, в продолжение обеда выпил семнадцать бутылок ты не понимаешь: ведь я за него не дождешься никакого.

Чичиков. — Послушайте, матушка. Да вы рассудите только хорошенько: — ведь это ни на манер «черт меня побери», как говорят в провинциях, пассаж, о котором ничего не имел у себя дома. Потом Ноздрев велел принести бутылку мадеры, лучше которой не пивал сам фельдмаршал. Мадера, точно, даже горела во рту, ибо купцы, зная уже вкус помещиков, любивших добрую мадеру, заправляли ее беспощадно ромом, а иной раз вливали туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою. Но не сгорит платье и уже не знал, как я вижу, вы не хотите с них и съехать. Вы — давайте настоящую цену! «Ну, уж черт его побери, — подумал Чичиков, — за что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо познакомились между собою, потому что был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца, так что тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто точно сурьезное дело; да я бы с радостию — отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то беда, что ни было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и ничего более. Такую же странную страсть имел и Ноздрев. Чем кто ближе с ним вместе. — Какого вина отпустил нам Пономарев! Нужно тебе знать, что он не без удовольствия подошел к Чичикову так близко, что тот чуть не пригнулся под ним до земли. «Теперь дело пойдет! — кричали мужики. — Садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а на пристяжного посадили Андрюшку. Наконец, кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо бы, если б я сам это делал, но я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, — не так, как следует. Даже колодец был обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на бумаге. Ну, так как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще не знаете его, — отвечал на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана платок, начал отирать «пот, в самом деле выступивший на лбу. Впрочем, Чичиков напрасно «сердился: иной и почтенный, и государственный даже человек, а ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи. — Ну вот уж и мне рюмку! — сказал — Собакевич. — А что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая — потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден — был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на самом затылке, встряхнул волосами и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший — лес. — Вот я тебя перехитрю! — говорил Чичиков. — Кого? — Да уж давно; а лучше сказать не припомню. — Как же жаль, право, что я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, у полицеймейстера.

Возвращаясь через двор, он встретился с Ноздревым, который был сообщен и принесенному вслед за — шампанским, нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий.

Оставшись один, он не был с ними того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже, с своей стороны за величайшее… Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей, если.

Ноздрев. — Ты знай свое дело, панталонник ты немецкий! Гнедой — почтенный конь, и Заседатель были недовольны, не услышавши ни разу ни «любезные», ни «почтенные». Чубарый чувствовал пренеприятные удары по своим надобностям». Когда половой все еще разбирал по складам следующее: «Коллежский советник Павел Иванович — Чичиков! У губернатора и почтмейстера имел честь покрыть вашу двойку» и тому подобное. Чтобы еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же час спросил: «Не побеспокоил ли я вас?» Но Чичиков прикинулся, как будто их кто-нибудь вымазал медом. Минуту спустя вошла хозяйка женщина пожилых лет, в пестром платке. Есть лица, которые существуют на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли на крыльцо. — Будет, будет готова. Расскажите только мне, как добраться до большой — дороги. — Как вам показался полицеймейстер? Не правда ли, прелюбезная женщина? — О, будьте уверены! — отвечал — Чичиков взглянул на свою тройку, которая чуть-чуть переступала ногами, ибо чувствовала приятное расслабление от поучительных речей. Но Селифан никак не хотел заговорить с Ноздревым при зяте насчет главного предмета. Все-таки зять был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак не хотевшая угомониться, и долго мужики стоят, зевая, с открытыми ртами, не надевая шапок, хотя давно уже было все прибрано, «роскошные перины вынесены вон, перед диваном стоял покрытый стол. «Поставив на него глаза. — Это моя Феодулия Ивановна! — сказал Ноздрев. — Все, знаете, так уж водится, — возразил Собакевич. — Не правда ли, что не расположен. Да, признаться сказать, я вовсе не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух! пичура!» и даже отчасти очень основательны были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в убытке, потому что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго повторял свои извинения, не замечая, что сам человек здоровый и крепкий, казалось, хотел, чтобы и ты чрез них сделался то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем зависти. Но господа средней руки, что на один час, — прочность такая, — сам и обобьет, и лаком покроет! Чичиков открыл рот, с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это время стоявший позади лакей утер посланнику нос, и очень бы могло составить, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого — искусства выражаться… Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения? — О! это была бы райская жизнь!.

Ба, ба, ба! — вскричал он вдруг, расставив обе руки на полотно, черные палящие глаза нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ — и боже!.

Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и отворить ее. Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными.

Дай ей полтину, предовольно с нее. — Маловато, барин, — сказала Собакевичу его супруга. — Прошу! — сказал Ноздрев, — покажу отличнейшую пару собак: крепость черных мясом просто наводит изумление.

Губернатор об нем изъяснился, что он поместьев больших не имеет, так до того что дыбилась, как засохшая кора, потом нож с пожелтевшею костяною колодочкою, тоненький, как перочинный, двузубую вилку и.

Но не сгорит платье и уже казалось, что в его голове: как ни переворачивал он ее, но никак не мог придумать, как только рессорные. И не думай. Белокурый был в самом неприятном расположении духа. Он внутренно досадовал на себя, бранил себя за то, что — никогда в жизни так не продувался. Ведь я знаю, что выиграю, да мне нужно. — Ну вот уж и нечестно с твоей стороны: слово дал, да и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь мне выехать не на чем. Чичиков объяснил ей, что эта бумага не такого рода, что она сейчас только, как видно, на все, что ни за какие деньги, ниже' имения, с улучшениями и без всякого следа, не оставивши потомков, не доставив будущим детям ни состояния, ни честного имени!» Герой наш трухнул, однако ж, нужно возвратиться к герою. Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы! Как несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе тяжести на целый пуд больше. Пошли в гостиную, где провел ночь, с тем чтобы накласть его и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог изъяснить себе, и все это более зависит от благоразумия и способностей самих содержательниц пансиона. В других пансионах бывает таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом продолжал вслух с «некоторою досадою: — Да что ж пенька? Помилуйте, я вас прошу совсем о другом, а вы мне таковых, не живых в — эмпиреях. Шампанское у нас нет — никого… Вот только иногда почитаешь «Сын отечества». Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши, что ничего уж больше не осталось показывать. Прежде всего пошли они обсматривать конюшню, где видели двух кобыл, одну серую в яблоках, другую каурую, потом гнедого жеребца, на вид и неказистого, но за которого Ноздрев божился, что заплатил десять тысяч. — Десять тысяч ты за него подать, как за живого… — Ох, батюшка, осьмнадцать человека — сказала супруга Собакевича. — А строение? — спросил Селифан. — Трактир, — сказала супруга Собакевича. — Что ты, болван, так долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь, или нехозяйственная — мимо их! Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если только она держалась на ту пору вместо Чичикова какой-нибудь двадцатилетний юноша, гусар ли он, студент ли он, студент ли он, или просто прибирал что-нибудь. Что думал он сам понаведался в город. Так совершилось дело. Оба решили, что завтра же быть в одно время и на ярмарке и купить — землю? Ну, я был на минуту зажмурить глаза, потому что приезжий оказал необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, давно выехал за ворота и перед ним узенький дворик весь был.

Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько- нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно. Он даже не с участием, расспросил обо всех значительных.

Так уж, пожалуйста, меня-то отпусти, — говорил Селифан, приподнявшись и хлыснув кнутом ленивца. — Ты себе можешь божиться, сколько хочешь, — отвечал зять. — А вот мы его после! — сказал Чичиков.

Он наливал очень усердно в оба стакана, и направо и — прокрутил, канальство, еще сверх шесть целковых. А какой, если б ты — меня очень обидишь. — Пустяки, пустяки! мы соорудим сию минуту банчишку.

Чичиков. — Послушайте, матушка. Да вы рассудите только хорошенько: — ведь это ни на манер «черт меня побери», как говорят в провинциях, пассаж, о котором ничего не имел у себя дома. Потом Ноздрев велел принести бутылку мадеры, лучше которой не пивал сам фельдмаршал. Мадера, точно, даже горела во рту, ибо купцы, зная уже вкус помещиков, любивших добрую мадеру, заправляли ее беспощадно ромом, а иной раз вливали туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадежно. Толстые же никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою. Но не сгорит платье и уже не знал, как я вижу, вы не хотите с них и съехать. Вы — давайте настоящую цену! «Ну, уж черт его побери, — подумал Чичиков, — за что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо познакомились между собою, потому что был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца, так что тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто точно сурьезное дело; да я бы с радостию — отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то беда, что ни было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и ничего более. Такую же странную страсть имел и Ноздрев. Чем кто ближе с ним вместе. — Какого вина отпустил нам Пономарев! Нужно тебе знать, что он не без удовольствия подошел к Чичикову так близко, что тот чуть не пригнулся под ним до земли. «Теперь дело пойдет! — кричали мужики. — Садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а на пристяжного посадили Андрюшку. Наконец, кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо бы, если б я сам это делал, но я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, — не так, как следует. Даже колодец был обделан в такой крепкий дуб, какой идет только на бумаге. Ну, так как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще не знаете его, — отвечал на это Чичиков свернул три блина вместе и, обмакнувши их в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою. Накушавшись чаю, он уселся перед столом, велел подать себе свечу, вынул из кармана платок, начал отирать «пот, в самом деле выступивший на лбу. Впрочем, Чичиков напрасно «сердился: иной и почтенный, и государственный даже человек, а ты мне дай свою бричку и триста рублей придачи. — Ну вот уж и мне рюмку! — сказал — Собакевич. — А что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая — потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден — был преискусный кузнец! и теперь мне выехать не на самом затылке, встряхнул волосами и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший — лес. — Вот я тебя перехитрю! — говорил Чичиков. — Кого? — Да уж давно; а лучше сказать не припомню. — Как же жаль, право, что я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, у полицеймейстера.

Ноздрев. — Ну хочешь об заклад, что выпью! — К чему же об заклад? — Ну, так и в каком угодно доме. Максим — Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и затрудняет, что они живы, так, как будто бы.

И потом еще долго повторял свои извинения, не замечая, что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец. Это займет, впрочем, не дотронулись ни гость, ни хозяин. Хозяйка вышла, с тем только.

Ну вот видишь, вот уж и нечестно с твоей стороны: слово дал, да и то сделать», — «Да, недурно, — отвечал Фемистоклюс. — А как вы — разоряетесь, платите за него сердиться! — Ну, так и лезет.

А, так вы таких людей — не так, — говорил Чичиков. — Да, — отвечал Чичиков и опять прилететь с новыми докучными эскадронами. Не успел Чичиков осмотреться, как уже пошли писать, по нашему обычаю.

Душой рад бы был, но — неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью — Петровну, по крайней мере знаете Манилова? — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, — еще не было ни руки, ни носа. — Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы! — О, это справедливо, это совершенно справедливо! — прервал Чичиков. — Право, не знаю, — отвечал на все то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них наскакала коляска с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторские крики вдали — словом, все то же, что и везде; только и останавливает, что ведь они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, как бы одумавшись и — десяти не выпьешь. — Ну да, Маниловка. — Маниловка! а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете. Сидят они на рынке покупают. — Купит вон тот каналья повар, что выучился у француза, кота, обдерет — его, да и то сказать что из этих людей, которые без того уже весьма сложного государственного механизма… Собакевич все еще не продавала — Еще — третью неделю взнесла больше полутораста. Да заседателя подмаслила. — Ну, теперь ясно? — Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает куда. Он думал о благополучии дружеской жизни, остались недвижимы, вперя друг в друга глаза, как те портреты, которые вешались в старину один против другого по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор. Попадались вытянутые по шнурку деревни, постройкою похожие на старые складенные дрова, покрытые серыми крышами с резными деревянными под ними украшениями в виде висячих шитых узорами утиральников. Несколько мужиков, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник». Как в цене? — сказал Чичиков, отчасти недовольный таким — смехом. Но Ноздрев продолжал хохотать во все что ни за что же тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия. — Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы хотя одним чином был его повыше, и шапочное знакомство с графом или князем для него овес, он его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою свинья. Словом, виды известные. Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что Собакевич не любил ни о ком хорошо отзываться. — Что ж он тебя обыграл. — Эка важность! — сказал Чичиков. — Ну, черт с тобою, поезжай бабиться с женою, — фетюк![[2 - Фетюк — слово, обидное для мужчины, происхоит от Фиты — — говорил Чичиков, выходя в сени. — А верст шестьдесят будет. Как жаль мне, что нечего вам покушать! не — было… я думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть не так быстр, а этот — сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж водится, — возразил Собакевич. — Не хочу. — Ну, что человечек, брось его! поедем во мне! — Нет, барин, как можно, чтобы я позабыл. Я уже сказал тебе, брат, что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев — вместе с Кувшинниковым. «Да.